Гербарт, И. Ф. Две статьи о Песталоцци

Иоганн Фридрих Гербарт

О НОВОМ СОЧИНЕНИИ ПЕСТАЛОЦЦИ «КАК ГЕРТРУДА УЧИТ ДЕТЕЙ»

Статья написана во второй половине 1802 г. Добавлением является помещенная ниже статья: «Идеи Песталоцци об азбуке созерцания».

Я видел Песталоцци в его школе. Детей двенадцать в возрасте от 5 до 8 лет были вызваны в школу вечером во внеурочный час. Дети пришли без тени недовольства; оживленная деятельность поддерживалась до конца. Я слышал шорох одновременного говора всей школы, нет, не шорох, а в высшей степени отчетливо отчеканиваемые слова, размеренный хор, столь же мощный, как настоящий хор, столь же крепко привязывающий, столь же определенно задерживающий внимание именно над заучиваемым, что мне почти трудно было не превратиться из слушателя и наблюдателя в одного из учащихся детей. Я подходил к ним сзади, прислушиваясь — нет ли таких, кто бы молчал или небрежно относился к произносимому, и не нашел ни одного. Произношение этих детей было приятно для слуха и правильно. Объяснялось это вполне просто: размерное одновременное произношение само собой дает чистую артикуляцию, ни один слог при этом не проглатывается, для каждой буквы находится время. Таким образом, ребенок, беспрерывно громко говорящий с естественной силой голоса, сам вырабатывает свое произношение. Общее и постоянное внимание тоже не было для меня загадкой: у каждого ребенка были одновременно заняты и рот и руки, ни одному не приходилось оставаться без дела и молчать; таким образом, потребность в развлечении была устранена; естественная живость не требовала выхода, а поток заучивания сообща не допускал его. Я радовался остроумному применению прозрачных роговых пластинок с вырезанными в них буквами, постоянно находившихся в руках у детей во время заучивания наизусть и служивших прописью, немедленно исправляющей черты, проводимые их грифелем, и побуждающей их писать лучше. До сих пор, когда мне при занятии математикой приходится чертить на доске, я браню свою руку за то, что она не умеет проводить таких твердых прямых линий, таких правильных перпендикуляров, таких точных окружностей, как эти шестилетние дети. Но выше приобретенного навыка я считаю для них счастьем устойчивость внимания, приобретаемое ими, когда они без колебаний удерживают представление о закруглении до тех пор, пока напряженно нацеленный взгляд и послушная рука совсем медленно, но уверенно не закончат безупречной линии окружности.

Но почему Песталоцци заставлял детей так много заучивать наизусть? Почему он выбирал предметы преподавания, повидимому, так мало считаясь со склонностями детей? Почему все время заставлял их заучивать, никогда с ними не беседуя, не шутя, не рассказывая им? Почему его предложения так обрывались, его наименования были столь сухи? Почему здесь, по-видимому, избегали того, что так много раз предлагалось для смягчения суровости школы?

Во втором письме «Как Гертруда...» Песталоцци высказывается относительно этого следующим образом: «Заучиваемые детьми наизусть описания хождения, стояния, лежания, сидения и т. д. показали ему (Крюзи) соотношение начальных основных положений, причем я ставил себе целью постепенное выяснение всех понятий. Он скоро почувствовал, что заставляя детей описывать таким образом вещи настолько ясные для них, что опыт не может ничего привнести для их дальнейшего выяснения, с одной стороны, отклоняют их от попыток описывать что-либо незнакомое им, с другой, придают описаниям действительно известного такую силу, которая дает им возможность выполнять это в пределах своих знаний, воспринятых из окружающего, соблюдая единство, определенность, краткость и полноту».

Собственные попытки и наблюдения научили меня расценивать умственные силы детей значительно выше, чем это обычно принято, и искать причин их расположения или нерасположения к знаниям совсем не в излишнем приспособлении к играм, с одной стороны, и не в сухости и трудности таких вещей, которые требуют серьезности и внимания, с другой стороны. Я издавна считал чувство ясного понимания единственным и неподдельным корнем преподавания: полная, правильная, удовлетворяющая всем требованиям последовательность была для меня великим идеалом, в котором я видел действительное средство обеспечить должное влияние всякому преподаванию. Именно эта последовательность, это распределение и связность того, что должно изучаться одновременно и что последовательно, были, насколько я понял, главным стремлением Песталоцци. Его метод является правильным, его лаконическая краткость является его важнейшей заслугой. В школе не слышится ни одного бесполезного слова, следовательно, никогда не прерывается цепь постижения (логическая цепь последовательности). Учитель постоянно говорит прежде детей; ошибочные буквы немедленно стираются с грифельной доски: таким образом, ребенок никогда не может задерживаться на собственных ошибках. Правильная колея никогда не покидается, и, таким образом, каждое мгновение служит продвижению вперед.

Песталоцци: «Стали ли бы дети учиться так быстро и так бодро, если бы они при этом ничего не думали?" Эту бодрость я наблюдал собственными глазами; и я не мог бы объяснить ее себе, если бы не предлагал при этом внутренней умственной деятельности. Песталоцци навел меня на мысль, что внутренняя понятность (постигаемость) преподавания значительно важнее мгновенного понимания. Большая часть заучиваемого здесь наизусть касалась повседневных восприятий. Ребенок, оставляя школу с заученным описанием в голове, сталкивался с восприятием и, быть может впервые, постигал смысл этих слов, но постигал его при этом полнее, чем если бы учитель старался объяснить свои слова дальнейшими словами. Разве счастливые минуты постижения, и в особенности глубокого размышления, связывания, продумывания совпадают с определенными учебными часами? Урок должен дать понятное и сопоставить то, что должно быть соединено, время и случай принесут с собой понятие, соединят и скрепят сопоставление.

Цель Песталоцци — благо народа; благо простого, грубого народа. Он хотел заботиться о тех, о ком заботятся лишь весьма немногие; он говорит о детях нищих. Идеал их образования, говорит он, охватывает земледелие, ремесло и торговлю.

Что же является наиболее необходимым при преподавании? Где лежит оно в области всего, что может изучаться и преподаваться?

Несомненно неотложнейшим преподаванием является то, которое учит человека тому, что ему наиболее необходимо знать.

Необходимое человеку может быть необходимым для его духовной или физической природы. Оно нужно ему или как телесному существу, чтобы иметь возможность жить, или как гражданину, отцу, супругу, чтобы познать и выполнить свой долг в том или ином общественном отношении. Земледелие, ремесло, торговля или всякие иные искусства и науки, дающие пропитание, относятся к первой группе; религия, мораль, понятия о гражданских правах и обязанностях — ко второй. Каждому человеку, не желающему быть праздным мироедом, существом, не сознающим ни своих прав, ни своих обязанностей, необходимо изучение обеих групп.

Школа может выполнить лишь некоторую часть того, что необходимо. Она должна сделать возможное для нее. Вот почему наиболее важными и первыми являются те образовательные средства, действие которых распространяется всего дальше, сказывается всего раньше и обновляется всего чаще в зависимости от обстоятельств. Она предпочитает наиболее общее, потому что благодаря ему облегчается весьма многое.

Ведь тот, кто знает общее, знает кое-что и о частностях, в которых встречается это общее. Он находит себя более подготовленным к более полному изучению частного. Он чувствует потребность расширить уже заложенные в нем знания; наполовину преодоленные трудности меньше пугают его. У него скорее хватит времени и охоты. Его внимание привлекается всяким предметом, представляющим соединение знакомого и нового. Открытый вход в таинственную мглу манит вступить в нее для исследования.

Но что же является более общим, наиболее применимым и для школы первым?

Природа и люди постоянно окружают ребенка, постоянно приносят ему всевозможную духовную пищу. Внешний мир, повседневное окружение сами прокладывают себе путь к ребенку, пользуясь его глазами и ушами. Только они сами весьма часто преграждают себе этот путь своим собственным множеством, пестротой, разнообразием. Люди говорят так быстро, в одном слове произносят так много звуков, в немногих словах выражают так много разных мыслей, природа на одном поле показывает столько различных форм, в одном цзетке столько оттенков: домашняя утварь такая подвижная, так часто изменяет положение и назначение... Правда, маленький ребенок пробивается сквозь всю эту путаницу, потому что его влечет живая потребность. Он знакомится с вещами. Он учится понимать разговорную речь, и объясняться.

Имеются три рода различных интересов, я говорю об интересе к людям, к природе и к физическим упражнениям. Напротив, я полагал, что каждый из этих трех видов интереса может правильно проходить всю предназначенную ему сферу таким образом, чтобы всегда все предыдущее служило бы последующему так, как средство цели и, следовательно, вместо того, чтобы вытесняться этим последующим, обновлялось бы и укреплялось в нем, и чтобы все обособленные части интереса, принадлежащие к одному из трех видов, могли осуществляться при помощи друг друга, если исходная точка и каждый шаг последующего развития правильно выбраны воспитателем и между ними установлена правильная последовательность.

Как раз в тот момент, когда ребенок находится в процессе освоения речи, запечатления форм, когда еще в нем действуют потребность и стремление точнее присмотреться и оглядеть со всех сторон новые предметы, которые ежедневно встречаются в его окружении, возбуждают его и о назначении которых он спрашивает, теперь, прежде чем остановится это естественное развитие, прежде чем оно замедлится и проявит склонность к неподвижной лености, наступает время придти на помощь. Теперь необходимо вполне открыть разум для восприятия форм и речи, чтобы он мог видеть природу и воспринимать человеческую мысль.

Глаз должен быть направлен на предметы раньше чем они могут быть названы и обсуждены. Следовательно, упражнения в зрительном восприятии и являются тем самым первым, самым применимым, самым общим, которое мы искали ранее. Песталоцци первый настаивает на том, чтобы именно созерцание, а не какое- либо другое преподавание также и в школе, в самой низшей школе, должно действительно занимать то самое первое передовое место, которое принадлежит ему среди всякого иного преподавания.

Он определенно ставит во главу всех своих идей о предодавании свою азбуку созерцания, собрание линий и фигур, легко воспринимаемых, встречаемых почти во всех предметах в природе и во всей домашней утвари и, следовательно, могущих служить для первоначального развития глазомера.

Песталоцци рассматривал свою азбуку созерцания как подготовку, в особенности, к рисованию. Такие предварительные упражнения в черчении геометрических фигур весьма настойчиво рекомендованы будущим художникам Рафаэлем Менгсом в его посмертных произведениях.

Помимо этой азбуки созерцания и ряда предложений, касающихся выработки речи, вы найдете в его книге описание третьего весьма общего средства всякого обучения, составляющего вместе с первыми двумя фундамент всего преподавания. Это упражнения в пользовании числами, в искусстве счета. Мы видим лишь очень малую часть обширного царства чисел, к которому школьники приведены изучением даже обыкновенной будничной природы. Упражнения в устном счете.

Итак, способствовать сношениям между человеком и окружающим его внешним миром является первой целью Песталоцци.

Багодаря этому облегчается деятельность человека, всякого рода ремесло и заработок. Но человек или ребенок, глаз и ухо которого обращены на природу и человеческое общество, в той же мере отвлечен от своих внутренних чувств, своих удовольствий и неудовольствий. Эгоизм сломлен в том человеке, кто обращает внимание не на себя, а на соотношение вещей и других людей. Подобный человек будет скорее всего смотреть на себя только как на одного из многих, и таким образом скоро найдет предназначенное ему место.

Позднее, после того как эти корни морального настроения разрастутся должным образом, придет время обратить внимание человека на самого себя, чтоб он постарался приобрести господство над самим собой, с бдительной критикой разобрался в своих настроениях, очистил бы их и сумел направить все свои силы на службу признанных им общих целей.

Здесь указано направление, в котором воспитатель должен прежде всего обратить свои более определенные стремления к воспитанию характера.

Иоганн Фридрих Гербарт

ИДЕЯ АЗБУКИ СОЗЕРЦАНИЯ У ПЕСТАЛОЦЦИ

(Исследование и научная обработка)

Умение видеть является искусством и, учась ему, как и всякому другому искусству, ученик должен пройти ряд определенных упражнений. На этих предпосылках основана азбука созерцания.

В седьмом письме своей книги — «Как Гертруда учит детей» Песталоцци говорит о своей азбуке созерцания следующее: «Это однообразное приведение равностороннего четырехугольника к определенным измерительным формам, главным образом, требующее точного знания положенной в их основание прямой линии в ее лежачем и стоячем положении. Деление четырехугольника при помощи этой линии приводит затем к точным формам определения и измерения всевозможных углов, а также круга и всевозможных дуг, совокупность которых я называю азбукой созерцания». Эта азбука созерцания представляет собой квадрат в прогрессирующем по десятичной системе делении его при помощи перпендикулярных, горизонтальных и наклонных линий. Пользоваться же ею нужно совершенно так же, как и обыкновенной азбукой, требуя, чтобы дети умели совершенно свободно распознавать, называть, описывать и применять эти подразделения во всевозможных комбинациях».

В силу чего один видит все более точно, а другой более художественно? В силу чего один задерживается на красках, а перед другим раскрываются формы? Что способствует одному и препятствует другому, когда оба хотят воспроизвести виденное и продуманное? Как же и чем может быть изменен взгляд, когда предмет остается одним и тем же?

В ущерб восприятию в целом глаз привлекается только одной точкой, а остальное в предмете ускользает от внимания, если не совсем, то частично и улавливается слабее, менее ясно и неустойчиво, если только особое внимание, направленное на целое не восстанавливает равновесия в зрении. Основным недостатком всякого невоспитанного зрения является привязанность к окраске. Противоположная этой ошибке правильность созерцания является обобщением, связывающим все относящееся к очертаниям вещи.

Следовательно, внимание к форме, вот что, главным образом, следует воспитать в зрении. Если это достигнуто, то чувство противоположности между светом и тенью и красочных оттенков устанавливается само собой. Быть может, здесь заметят отсутствие упоминания о размерах; однако, они всегда включены во всякую действительную форму, представляющуюся нашему взору. О разложении действительных форм на чистую форму и размер будет часто говориться в дальнейшем.

Каким образом возможно упражняться, обучать и учиться вещам, почти ускользающим от всякого словесного выражения, от всякого описания. Взгляд художника, и не только он один, но и взгляд любопытного ребенка, так удивительно подвижен, так проворен, так быстро и разнообразно переходит от обобщения к проникновению вглубь — и кто может воспроизвести словами это, дающее столько наслаждения — созерцание всевозмож-ных форм, следящее за волнообразными линиями, то фиксирующее целое, то группирующее крупные, малые и мельчайшие части и одновременно воспринимающее истинность и красоту форм. А какое расчленение, какое обнажение происходит, когда возвышенное, углубленное, округленное тело должно передать свой четкий контур ровному полотну. И какое возрождение, когда тот же облик, первоначально представлявшийся как целое, снова возникает из отдельных черточек и точек.

Может ли мастер сделать что-либо большее, чем указание, может ли ученик сделать что-либо большее, чем подражание? Обучение так часто бывает посрамленным там, где ему приходится помериться со склонностью и гением.

Для обучения зрительному восприятию размеров основанием должка бы служить прямая линия, а не квадрат и не четырехугольник. Но вместе с тем упражнения в восприятии одних размеров представлялись бы столь простыми, так мало бы давали материала для связных занятий, что их можно было бы рекомендовать скорее для детских игр, чем для какого бы то ни было обучения. Впрочем, как окажется впоследствии, подобные упражнения обязательно примешиваются к обучению зрительному восприятию форм

Созерцание есть важнейшее из образовательных занятий ребенка.

Чем спокойнее, длительнее и серьезнее ребенок присматривается к вещам, тем солиднее фундамент, закладываемый им для всех его будущих знаний и суждений. Ребенок отдается желаниям, наблюдениям и фантазиям. Фантазия требует руководства, а желаниям необходим противовес. Которому из трех следует пожелать преобладаний? Из наблюдения происходит знакомство с природой вещей, отсюда возникает подчинение ясно признанной необходимости, то подчинение, то принуждение, которое единственно были оправданы и рекомендованы Руссо: возникает дальше обдуманное действие, осмысленный выбор средств для определенной цели. И то и другое достигается усиленным вниманием к вещам таким, как они есть, а у детей это прежде всего усиленное присматривание к вещам именно таким, какими их видят.

Чтобы извлечь возможно большую пользу из развитого созерцания (из развитой способности созерцания) необходимо, с одной стороны, систематически упражнять не только глаз, но также и другие чувства, в особенности ухо, с другой стороны, культивировать наблюдательность всякого рода, как продолжение упражнений в развитии чувств.

Созерцание находящегося перед глазами предмета, конечно, проходит само собой без всякой научной помощи. Но, когда любопытство ослабевает, взор становится вялым и тупым, именно здесь-то и начинаются затруднения воспитателя.

Напряжение и полное сохранение внимания вообще является важной предварительной проблемой всякого воспитания. В дальнейшем у нас будут поводы высказать несколько общих замечаний в этом отношении; здесь вопрос касается только созерцания очертаний, которое, как уже замечено, должно предшествовать погружению в различную окраску.

Чтобы четко и ясно сохранить что-либо в памяти, необходимо выделить избранный предмет, длительно сосредоточив на нем свое внимание. Без этого восприятие остается необработанным; не потому, что в момент созерцания предмет представляется неправильно, но потому, что оставляет после себя только неустойчивый, расплывчатый образ, не отличающийся больше от сходных с ним.

Внимательный взгляд не ослабевает до тех пор, пока не обеспечит себе воображение мысленного образа. Взгляните на животное, на человека или еще лучше на географическую карту (где трудности, благодаря неправильности очертаний, становятся ощутимыми). Отведите взгляд и старайтесь представить себе виденное. Вглядитесь снова ,и вы почувствуете, как уже искаженный мысленный образ будет корригироваться возобновленным зрительным восприятием. Если повторить это несколько раз, то в конце концов созерцание не будет уже исправлять мысленного образа, который, следовательно, уже созрел. Острый взор напряженного любопытства отличается от этого метода только большей быстротой. Он не прерывается отрывом от предмета.

Преподавание должно продвигаться вперед одновременно с разных сторон; и всегда обнаружится значительный вред, если успехи в различных предметах не будут своевременно совпадать. Тем более, если учителю приходится одновременно вести вперед целую школу, он не должен отказываться от того, чтобы захватить интеллект при помощи чувств. Посредством показа природных тел, утвари, пластических произведений и картин создать целую систему зрелых зрительных восприятий и образов, запечатленных в воображении, на которой преподавание могло бы строить дальше, как на существенной части своих основ...

Чувство легко умеет отыскивать то, что умеет отыскивать интеллект. Различия улавливаются четко и как бы сами собой, если мы знаем заранее, что' следует различать.

Как можно научить зрительному восприятию? Только одни понятия могут быть с уверенностью выражены словами, запечатлены в определенных правилах и, как таковые, преподаны учителем ученику.

Все сделанное великими умами всех времен, чтобы выразить очертания посредством понятий, собрано в великой науке — математике. Следовательно, для этой цели педагогика прежде всего должна исследовать сокровища математики, если не хочет подвергаться опасности истощать свои силы в бесплодных усилиях. Именно эта область понятий всего сроднее человеческому мышлению.

Можно ли добиться для любых учебных предметов быстрого, неутомимого внимания, порождающего чувство?

Преподавание не должно допускать, чтобы какое-либо из его утверждений было понято неправильно, или лишь наполовину, чтобы какое-либо из второстепенных его определений было оставлено незамеченным или забытым. Если встречаются подобные промахи, а вначале это случается постоянно, то они должны быть раскрыты совершенно точно и окончательно. Отчасти они должны обнаружиться при спрашивании, при котором было бы невозможно скрыть их, затушевать или уменьшить; даже размер ошибки должен быть несомненным, и следует определить его, пользуясь мерой и числом. Непонятость омрачает свет; все не удается, никакие справки не помогают, пока длится ошибка, и все должно вернуться к своему ровному, уверенному ходу, как только ошибка будет устранена. При этом должны ясно обнаружиться всякие заблуждения относительно того, что непонятное понятно, что неосвоенное освоено. Преподавание должно показать учащиемуся не только его слабость, но и его силу, его способность к образованию. Оно должно вести его к тому, чтобы доказать эту способность на деле. То, что казалось непонятным, недостижимым, перед чем ум останавливался в неподвижности, должно стать совершенно ясным, а ясность должна привести к наиболее легкому приобретению навыков.

Изучение языков, география, естественная история—дело памяти, поэтому они должны много раз повторяться и переспрашиваться. При этом они постепенно фиксируются, но это закрепление не является ощутимым выигрышем. Познание не возрастает, не движется, не охватывает окружающего, не решает никаких загадок, не умножает полноты мышления, подобно тому, как делает это математическое познавание.

Напротив, очертания и числа как раз находятся в центре нашего кругозора. Понятия о величинах являются теми именно, которые учитель может выразить в словах ученику с особой полнотой и может и должен потребовать того же от ученика. Здесь нет ничего неподдающегося словесному выражению, нет ничего боящегося обстоятельного обсуждения с разных сторон. Здесь, в том самом месте, где должно находиться средство для воспитания созерцания, именно здесь необходимо искать то, что иначе не может быть найдено нигде, т. е. нить для раннего преподавания детям, нить, которая по существу обеспечивала бы и себе и всякому иному поучению авторитет, по призыву которого исчезала бы рассеянность, а внимание приходило бы и пребывало.

Высказанные соображения именно здесь заслуживают места, поскольку они служат поводом к тому, чтобы исходя из азбуки созерцания, окинуть взором все дело воспитания юношества.

Конечно, необходимо, чтобы воспитатель помнил о целом, даже занимаясь мельчайшей частью. Если он преследует какую-либо идею в отдельности, то выигрыш рассеивается, потому что не улавливается, и прочие мероприятия напрасно ограничиваются и спутываются.

Действительной завершительницей воспитания служит философия, но предотвратить опасности философии — дело математики. В частности, философия математики.

Мыслить о совершенстве является счастьем для духа и источником лучшей жизни. Истина, красота, добро, все эти идеи рождены таким образом. Действительное, — говорит Платон,— хочет походить на них, но не может. Но именно с этим не может примириться благородный энтузиазм, и это влечет его и должно влечь путем напряженной деятельности способствовать действительному, пойти навстречу идее.