Ольга Балла-Гертман
О книге Ольги Седаковой «Апология разума» (М.: Русский путь, 2011). Фрагмент.
В каждом из составивших книгу эссе речь, по существу, об одном из стержневых течений европейской интеллектуальной истории. Точнее, о духовной: в каждом из случаев имеются в виду отношения с трансцендентным. Это, несомненно, - область духовного. Интеллект здесь – только инструмент.
В случае Седаковой признание инструментальности интеллекта не означает ни малейшего пренебрежения к нему. Напротив, инструмент отточен у неё до большой остроты, владеет она им виртуозно, а главное – признаёт его совершенно необходимым. Перед нами ни в коей мере не «проза поэта» - если понимать под последней преобладание образного и эмоционального начала над понятийным и аналитическим. Седакова – жёсткий аналитик и выстраивает рассуждение чрезвычайно строго.
«Его страстно влекло, - пишет она о «поэте-богослове» Данте, - то, что мы привыкли считать противопоказанным самому характеру поэта: умственная аскеза, духовная и логическая отчётливость, чёрный труд эрудиции, политическая ответственность.»
«Мы» тут звучит, кажется, скорее из скромности: самой Седаковой, по всем приметам, такое восприятие поэтической работы отнюдь не свойственно. Ей, кажется, близка именно позиция Данте. Только назвать её труд «чёрным» язык не поворачивается. Я бы назвала его, если уж говорить о цветах, скорее прозрачным. А «политическую» ответственность я бы применительно к ней заменила на человеческую – или уж поэтическую, если видеть в поэтическом (а видеть – есть основания) квинтэссенцию человеческого. В остальном – это, по-моему, формула её собственного отношения к предметам своего интеллектуального внимания.
Рискну предположить, что в этой маленькой книжке Седакова выстраивает и собственную духовную генеалогию – по крайней мере, некоторые её линии. «Читатель, открывающий эту книгу, - пишет она во введении, - окажется в интересной компании: Данте, Гёте, Пруст, Пастернак, Лев Толстой, Аверинцев, Аристотель, Фома Аквинский, Пушкин, Симеон Новый Богослов, о. Александр Шмеман, В.В. Бибихин…»
Дело здесь, понятно, не в «интересной компании», но в том, что, насколько можно рассмотреть, эти люди выражают собой, по мысли автора, некоторые существенные (и не вполне ещё востребованные!) тенденции и достижения европейского духа. Ряд лишь на первый взгляд разнороден: и поэты, и писатели, и богословы, и философы, и «даже» один филолог – Аверинцев, который, как известно, только филологом себя и называл. Но это различие - формальное: каждому из названных удалось выработать в своей области очень важное понимание сущности человека и его ситуации в мире. А почему, задастся вопросом читатель, они перечислены не в хронологическом порядке и даже не сгруппированы по «цеховому» признаку: Пушкин, а потом сразу Симеон Новый Богослов, да как же так? – Думается, потому, что эти порядки тут не важны. Речь о вещах вневременных и надситуативных, понимание которых, может быть, и вовсе не обусловлено исторически, - да, наверно, и профессионально не слишком.
К какому типу отнести собранные в книгу тексты? Это - не чистая филология, не философия, не богословие и не антропология как таковые, хотя интеллектуальный опыт каждой из этих областей здесь несомненно сказался. Ближе всего это к истории духа – лучше сказать, к его генеалогии. Это – разговор о природе и корнях европейских смыслов, об отношениях с ними человека, особенно мыслящего и ставящего себе культуротворческие задачи. А вместе с тем - о некоторых основах европейской культуры. Понимание вневременных и надситуативных её основ, скорее всего, случается помимо исторической и прочей обусловленности, но жизнь с этим пониманием происходит уже в истории. Из этого и получается культура: система ориентиров.
В представлении Седаковой дух - область отношений с трансцендентным - находится в принципиальном единстве с (рационально организованным) интеллектом-инструментом. «Апология рационального» строится здесь на том, что разум – столь, казалось бы, дискредитированный гиперрациональным ХХ веком – не просто полноценный, но едва ли не привилегированный орган богопознания.
«О чём мы с ними говорим? – спрашивает Седакова об избранных ею авторах-собеседниках. – О некоторых главных вещах: о воле, об уме, о сердце, о символе, о силе, о свободе, о смысле.» И здесь – опять не случайное перечисление: всё это – нити, связывающие человека с Богом, а разум – тот привилегированный инструмент, который собирает их в цельность.
В каждом из текстов сборника заходит речь, во-первых, об этических корнях (познающего, исследующего) разума, во-вторых – о его родстве и единстве с прочими уровнями познания мира – и с верой, и с той же поэзией, к которой, кстати, имели непосредственное отношение все главные герои книги: и Данте (не говоря уже о том, что его понимание у Седаковой существенным образом пропущено через другого поэта: Мандельштама), и Пастернак, и Гёте, а герой «программного» эссе Аверинцев – даже дважды: как филолог и как поэт, - сам себя поэтом он не называл никогда, но, как мало кто, чувствовал существо предмета. - Так у Данте «его мысль, его образность, его «формообразующий порыв» не то чтобы очищаются и выверяются [христианской. – О.Б.] доктриной – они питаются ей, как родники питаются грунтовыми водами». Так у него же «если Комедия есть в своём роде эксперимент и авантюра, то эта авантюра и этот эксперимент имеют в виду не получение неких тайных и новых знаний о невидимой части мироздания, а прежде всего – испытание и изменение самого повествователя, его очищение, обновление, transumanare (преображение, превосхождение человеческого)» (и тут уже поэзия и исследование не отделимы не только от этики, но и от самой антропологии, даже – антропоургии: созидающей работы с самим существом человека). Так «тот род науки о жизни, науки живого, которым заняты Гёте и герой Пастернака [доктор Живаго. – О.Б.]», а с ним и сам Пастернак-мыслитель – «уходит в сторону от магистрального пути нашей цивилизации. Уходит – и хотел бы увести и нас с этого тупикового пути. Их «другая наука» (дающая, между прочим, блестящие и оцененные только задним числом результаты в совершенно конкретных областях вроде открытия межчелюстной кости у человека или медицинской диагностики) сопротивляется <…> механицизму и техницизму новоевропейской мысли и казуистике власти, которые в наши дни захватывают уже и область эстетического производства. Голистическим (цельным), интуитивным и органическим (эту характеристику предпочитал Гёте) мы назвали этот познавательный метод.» Так и Аверинцев ценил и культивировал «ту новую (древнюю) рациональность», которая «есть одновременно сопротивление дурному иррационализму и дурному рационализму», которая «принадлежит ordo sapuentiae» и «в конечном счёте, слышит сообщение тайны, не требующее других объяснений, кроме понимания своей реальности.» Все герои Седаковой интересны ей именно на этих основаниях – и очень родственны друг другу.
«Апологию разума» можно назвать своеобразным подведением итогов нескольким тысячелетиям вызревания рационализма в лоне европейской культуры. Конечно, Седакова - представитель рационалистической традиции. Притом христианство (христианскую культуру ума!) она безусловно включает в число потоков, образующих рационалистическую культуру Европы. Отношения христианства с рационализмом для неё, в их глубоком существе, непротиворечивы – правда, с рационализмом правильно, незауженно понятым. Более того, она полагает, что христианство внесло чрезвычайно существенный вклад в становление рационализма европейского типа – неустранимый, несмотря на все огрубления, которые пришлось претерпеть последнему.
Но всё-таки рациональное рассуждение, при всех его исключительных возможностях в познании существа жизни – как и положено инструменту, ограничено. Именно поэтому «о некоторых, ещё более главных вещах мы молчим».
==================================
(с) Ольга Балла-Гертман, 2012 г.
|
Педагогическая библиотека
