Пушкин появился в моей самой первой — дограмотной — жизни благодаря решению папы приобщить меня к искусству декламации. Разучили «Подруга дней моих суровых...» и «Буря мглою небо кроет...» к семейному концерту на моем пятилетнем юбилее. Тетя Лена, профессиональная эстрадная певица, исполнила «Лучинушку», все вместе пели «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина...», а я сорвал аплодисменты за стихи Александра Сергеевича.

Первое публичное выступление. Холодок в сердце, вдохновение, народное признание...

А когда шести с половиной лет я пошел в школу, Пушкин, родной и уместный, сопровождал меня уже как своего усердного читателя. Папа подарил мне большого формата коричневый однотомник Пушкина, в котором была не только лирика, там был роман в стихах, мой тезка Годунов и повести в прозе.

Во многом виновато и радио. Владимир Яхонтов читал стихи Пушкина, Иван Козловский часто пел «Я помню чудное мгновенье...» Глинки. Если такое случалось в воскресенье, и папа был дома, он просил всех помолчать, чтобы вновь вместить в себя “и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь”.

 

 

Папа был без ума от мамы, считал ее необыкновенной, и изнывающий страстью Пушкин задевал самые громкие струны папиной души. Когда я сам выучивал наизусть новые для себя стихи Пушкина, папа был строго-доброжелательным ценителем расширенного репертуара. Он требовал от чтеца искренности, и проникнуться музыкой пушкинского стиха я смог именно через руководимую им декламацию.

Благодаря школьным курсам литературы в мое сознание все более входили биографические эпизоды – с Державиным в Лицее, ссылки, гонения, губительный заговор. Иногда я чувствовал себя обязанным и способным подражать Пушкину: в свой личный дневник, начатый в четвертом классе под титлом “Книга всякой всячины” (по Гоголю), скромно переписал:

 

“ПРО СЕБЯ.

Великим быть желаю,

Люблю России честь,

Я много обещаю –

Исполню ли? Бог весть!”

 

И – вот ведь негодяй! – не подписал: “Пушкин”.

 

...А это потрясающее событие имело место, вероятнее всего, незадолго до 1953 года.

Лермонтовское “На смерть поэта”... Не в силах описать его действие на меня. Оно запомнилось само и сразу.

На работе у мамы, в артели “Термометрист” (мама была химиком, но одновременно дочерью “врага народа”, поэтому имела право работать только в артелях) устроили детский утренник, посвященный очередной годовщине со дня гибели Пушкина (тогда государство препочитало праздновать не рождение, а смерть).

Папа рекомендовал мне продекламировать “На смерть поэта”. Я, конечно, трясся от страха, но нехотя поплелся.

За кулисами небольшого клубного помещения дети репетировали свои выступления со стихами Пушкина, и я быстро успокоился. Было очевидно, что я не провалю доверенное мне дело: дети читали вяло, забывали слова, а некоторые даже картавили. Читать стихи хуже, чем эти малютки, было невозможно.

В зале сидели умиленные родные малюток, и атмосфера была наэлектризована рукоплесканиями, восторгами. Любовь дядей и тетей к своим потомкам-артистам смешалась с любовью к автору “чудных песен”. Когда в самом конце утренника объявили “На смерть поэта”, зал встретил мое появление сочувственно, но как мне показалось, сосредоточенно и даже сурово.

Когда я с горьким наслаждением, с диким вдохновением, с силой бросил заключительные строки “И вы не смоете всей вашей черной кровью Поэта праведную кровь!”, случилась долгая тишина, я растерялся, не сразу убежал... Только после моего бегства началось неистовство...

Но все это было бы совсем неважным, если бы мне не подарили вместе с глиняным бюстом Пушкина еще и книгу, которая стала одной из судьбоносных книг во всей моей жизни.

В ней все дело. Это был довольно тяжелый том в синем переплете с красивым тиснением –  “Пушкин и театр” .

Название не слишком располагало к увлекательному чтению, но когда мы с папой все же раскрыли в честном бою с врагами Пушкина заработанный трофей, выяснилось, что мы завладели кладом и что мы еще не знали Пушкина.

Там были эпиграммы! “Угрюмых тройка есть певцов — Шихматов, Шаховской, Шишков, Уму есть тройка супостатов — Шишков наш, Шаховской, Шихматов...”

Там были все драматические произведения, не только “Борис”, но и маленькие трагедии, и всё, всё!

Однако, революционно и землетрясительно там еще присутствовали оглушительные статьи Пушкина о театре, об истории театра, об артистах и драматургах, и они были непонятными, изобиловавшие новыми именами, жутко умные и ученые. Не читать их пришлось, а изучать, ползая по прекрасным комментариям к тому.

Боже мой! Так Пушкин, оказывается, про все на свете думал, думал, думал, а сколько же он знал, боже мой! И какой же он правильный...

Оставшаяся моя жизнь прошла так, что ее вехами и перевалами стали все новые открытия в творчестве Александра Сергеевича. Он был и остается самым знаемым мной поэтом на земле и самым незнаемым, сюрпризным, нежданным. Нет сферы моих интересов, в которой Пушкин не сотворил бы несколько ценнейших для меня открытий, будь то психология, этика, политика или история... Он неисчерпаем, и поэтому содержательны его ответы на мои нескончаемые вопрошания.

Незадолго до своей безвременной кончины папа произнес пушкинское:

 

“Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать...”

 

Папа оставил мне наинеобъятнейшее из наследств.

 

============= 

Борис Бим-Бад

3 марта 2008 года